Игумен Андроник (Трубачёв)

Земное и небесное оправдание

Дорогие отцы, братие и сестры!

Мне хочется обратить ваше внимание на то, что нового вносит наше собрание в дальнейшую жизнь. Первое — это вопрос о взаимоотношении науки и религии. Ходячее мнение считает, что наука обязательно опровергает религию. Есть, к сожалению, и такое мнение, что и религия опровергает науку. Точка зрения противопоставления науки и религии очень долго вводилась в сознание общества, так что кажется неправомерным, если мы скажем, что это не так. Но пример отца Павла нас убеждает в ложности мнения о взаимоопровержении науки и религии.

Для верующего человека что такое наука? Это способ познания тварного мира, находящегося не в изначальном состоянии, а в тленном, распадающемся, но с помощью познания законов этого мира мы можем как-то прийти к познанию Творца законов — Бога. Однако это познание само по себе нас не спасет от нашей греховности. Религия занимается другим делом, она занимается спасением нас от греха, который гнездится в наших душах. Для человека неверующего наука является познанием абсолютных лучших законов мира, единственных законов, в которых мир всегда пребывал и только они есть. Религия для неверующего человека может быть или одной из культурных деятельностей человека, к которой он питает свое уважение, как и ко всякой другой деятельности, или деятельностью антикультурной.

Таким образом, противопоставление науки и религии, когда одна другую исключает, представляет очень редкий (по возможности, но частый по распространенности) случай извращенного сознания человека. Вот что писал об этом М.В.Ломоносов: «Наука и религия суть родные сестры, дщери Всевышнего Родителя, они никогда между собою в распрю придти не могут, разве кто из тщеславия и мудрования в них вражду всклеплет».

Поэтому для нас очень важны примеры неверующих людей, которые относятся с уважением и почтением к религии, как и ко всякой другой деятельности человека, и важны очень примеры людей верующих, которые доказали, что наука нисколько не может отрицать бытие Божие и существование религии. В этом смысле пример отца Павла для нас особенно важен и интересен потому, что он был очень крупным ученым и был не просто глубоко верующим человеком, но был человеком, облеченным в священный сан. Мы должны представить, что это было за время, когда он принимал священный сан. Хотя был уже расцвет Оптиной пустыни, хотя уже 50 лет отец Иоанн Кронштадтский проповедовал на нашей земле, тем не менее принятие священного сана православного священника для людей из образованного общества — это казалось дикостью. И вот, когда отец Павел принял сан священника, то неожиданно за ним пошла целая когорта подобных ему людей: отец Сергей Булгаков, отец Сергей Мансуров, отец Михаил Шик, отец Валентин Свентицкий, отец Александр Ельчанинов, отец Георгий Флоровский и другие. В то время это казалось некоторым вызовом обществу, уходом от проблем. Не говорю о том, что такое понимание неправильно в корне, потому что священник всегда в гуще самого народа. Но давайте взглянем на этот факт с точки зрения нашей современности. Тогда шокировало, что человек образованный вошел в Церковь. Теперь же мы видим, что люди творческие, научные, интеллигенция тесно общаются с Церковью на самом различном уровне. Не был ли тогда тот шаг отца Павла тем зерном, которое прорастает ныне? И наоборот, когда после революции он, не снимая священного сана, начал работать в советских учреждениях, пускай, конечно, вынужденно, но не без промысла и по благословению, не явилось ли это тем зерном, которое ныне прорастает в том, что люди церковные участвуют в различных форумах, сотрудничают в различных общественных организациях? Хотя надо признать, что пока взаимодействие научных и культурных сил с Церковью носит несколько демонстративный характер, в котором более отражается взаимная доброжелательность. У отца Павла было всегда очень трудовое совместительство, и в той и в другой областях. Но надо надеяться, что демонстративный характер взаимоотношений перерастет в действительно настоящее сотрудничество при взаимном уважении.

Таким образом, пример отца Павла нас убеждает еще раз в том, что граница пролегает не между наукой и религией, как пытались представить, а между верой и неверием. Вот в этом вся и загвоздка. Потому что, когда нам надо прямо ответить на вопрос, почему мы веруем в Бога или не веруем, мы должны сказать о своей воле. Не кто-то нас убеждает, а воля наша, добрая или злая, побуждает нас избрать ту или другую сторону. Конечно, каждый человек свободен избрать и веру, и неверие, но он должен отвечать за это сам, не ссылаясь ни на какие авторитеты и внешние давления.

Второй вопрос, на который наводит нынешнее собрание, — это каков образ, тип национального мыслителя. Словосочетание несколько непривычное. Но мы привыкли думать, что есть образ национального поэта (автор «Слова о полку Игореве», Пушкин, Тютчев), есть образ национального писателя (Гоголь, Островский, Лесков. Достоевский), есть образ национального композитора (Глинка, Мусоргский, Рахманинов), есть образ национального художника (преподобные Алипий и Андрей, Нестеров, Корин), есть образ национального ученого (Ломоносов, Пирогов, Менделеев), есть образ национального святителя (митрополиты Петр, Алексий, Иона, Филипп, Патриархи Иов, Гермоген, Тихон, митрополит Филарет Дроздов), есть образ национального старца (отец Амвросий, отец Варнава), есть образ национального батюшки (отец Иоанн Кронштадтский), есть образ национального святого (преподобные Антоний и Феодосий Киево-Печерские, Сергий Радонежский, Серафим Саровский).

И вот существует и образ, тип национального мыслителя. Этот тип формируется в русле славянофильской мысли, понимая славянофильство широко, как живую связь национальной культуры и святости (митрополит Иларион, славянофилы). Конечно, никакой вечер, никакие выставки не могут присвоить титул национального мыслителя. Но этот вечер, конечно, ставит вопрос: каков образ национального мыслителя? Мне кажется, что национальный мыслитель — это прежде всего тот, кто вырастает из народного идеала, воплощает идеалы народа и в своем творчестве опирается на те святыни и ценности, которые народ всегда сознает для себя столпом и утверждением Истины.

Третий вопрос, на который наводит наше собрание, — это вопрос о смысле страданий. Вещь не столько малоприятная, сколько малоприемлемая нами. Из Соловецкого лагеря в 1937 г. отец Павел писал: «Свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданиями и гонением». Давайте серьезно вдумаемся в эти слова. Если мы что-то хотим дать кому-то, мы не должны ждать благодарности, мы должны быть готовы претерпеть за это страдания и гонения. Только так можно посеять то зерно, из которого что-то прорастет. Это, конечно, нисколько не снимает вопроса о том, должны ли быть судимы палачи и гонители? Конечно, должны. Должна ли быть предельно широкая реабилитация? Конечно, должна. Но сердце наше никогда не будет успокоено ни самым строгим судом, ни самой милостивой реабилитацией, потому что люди-то эти, мученики и жертвы, не дожили до земного оправдания. Каков же смысл тогда страданий, если сами эти люди не увидели торжества правды? И вот сердце наше успокоится только тогда, когда мы приобретем в себе твердую уверенность, что, помимо земного оправдания, которого может и не быть, существует оправдание Небесное и жизнь вечная, в которой, верим, пребывает отец Павел.


* Выступление в Центральном доме литераторов 22 января 1989 г. на вечере программы Советского фонда культуры «Павел Флоренский. Возвращение забытых имен». Печатается по изд.: «Московский литератор», 1989, 27 января, №5 (524). С. 3–4.